И пусть тебе станет стыдно... часть1

Её утро началось с крика. Леденящего душу крика, который с лёгкостью проходил сквозь любые преграды, бил стёкла и рвал в клочья человеческую плоть. На часах было пять утра а за окном всё ещё безразлично, серо начинался день... Это трудно было назвать утром. Потому что время перестало существовать ещё с тех пор, как в её жизни потухло солнце. Этим солнцем был Он.
Крик вырвался из глотки, словно пробка из бутылки шампанского, и оставил после громкого секундного звука - тихое, истомленное шипение обессилевшего горла.

Когда она первый раз узнала Его - он сказал, что пьёт. Точнее пил, пил много, особенно в последнее время. И творил. Его мать называла его порнографом, а он писал в стиле Генри Миллера. Нет, Миллер просто школьник по сравнению с тем, КАК писал Он. Генри Миллер известнее Его, но с творчеством Генри в нашем городе знакомо от силы два человека: Она и её учительница Немецкого языка. Миллер велик, чертовски хорошо пишет, но не понятно для масс. Он же пишет похоже, но с таким чертовски раздирающим душу правдоподобием и наглостью и самокритикой - что хочется самому что-нибудь написать - такое же наглое, чтобы это произведение неприятно, гадко, мерзко щикотало нервы и унижало и без того нагую правду. И маты, побольше матов, и лох тот, кто считает что могучему матерному русскому языку не место в современной литературе. Книги без матов - скучны и не выражают ту гамму эмоций, которые автор может быть и хотел вложить, но не смог, потому что цензура заткнула ему рот своими вездесущими щупальцами.
Про щупальца. Он однажды написал рассказ. О том, как он смертельно болен. Она испугалась сперва, приняла всё за чистую монету (наивная, пошлая, потерянная), но Он её успокоил. И всё снова было хорошо.
А ещё Он писал рассказы про девушек. Про стервозных сучек, каких просто свет ещё не видел. Одна из них Ей особенно хорошо запомнилась. Её звали Лола. Она не была срисована с Её образа, одной из причин тому было и то, что рассказ этот был написан ещё до того как она познакомилась с Ним. Так вот. Лола. Эта сладкая, наглая сука. Он просто воплотил Себя в ней. Он=девушка Лола. Лола=Он. Чёрт возьми и будь проклят каждый, кто скажет что это не гениально...
Дух захватывал от Его перемен в настроении. Он бывал так жалок и жесток. А когда-то они проводили бессонные ночи разговаривая... о Боге. Оба атеисты. Но оба верили в Бога внутри человека.
Но всё ж Он был упрям и не верил Ей, что можно ткнуть во что-то пальцем и сказать: "вот это и есть Бог". А она в ответ улыбалась и крепко сжав в кулачке его мизинец с видом безумца твердила: "Пуля - Бог. Она вершит судьбами людей. Солнце - тоже Бог..." и торжествующе указывала в пустое, глубокое серое небо сигаретой, зажатой в двух пальцах левой руки. Пасмурная погода, депрессия, печаль, грусть, музыка тишины, напряжённой тишины перед грозой, чувство близости смерти и безвыходности - это и было их любимое состояние. Люди жалели их, потому что у них в голове не укладывалось, что есть существа, которые в депрессии - как рыба в воде. Они много курили, часто промокали под дождём до нитки... Их завораживал вид человеческой трагедии, огня. Они обожали смерть. Патологические самоубийцы. В тайне друг от друга они мечтали убить друг друга. Она желала этого больше всего. Она догадывалась, что и он желает ей смерти. И он знал то же самое... Ибо смерть для них была высшим упоением. Она возбуждала их.
Когда Она что-то рассказывала - она всегда мощно и нервно жестикулировала левой рукой, в которой безпрерывно дымилась сигарета. Правой рукой она никогда не отпускала Его руку. Когда он первый раз спросил её, умеет ли она разговаривать руками - через мгновенье сам осознал, насколько абсурдно звучал вопрос. Он знал, что она сделает всё, что он захочет. Она всё умеет. И она сама этого хочет. И не нужно было даже об этом её просить. Она понимала без слов.
Они любили дурачиться. Говорили много глупостей - просто так. Потому что глупости - это так здорово. Они тушили сигареты об свои руки. Просто так. Потому что это было так по-дурацки. А она любила приставать к нему с вопросом "А хорошо ли ты трахаешься?" при этом изображая глубокую задумчивость. А он как-то неуклюже передёргивал плечами и с растерянной (но наигранной) улыбкой говорил, что это всё равно что спрашивать рыбу, хорошо ли она плавает. А потом ехидно добавлял, что он в этой жизни умеет всего 2 вещи: писать пошленькие рассказы и трахаться. Но они оба знали, что он Бог. Хотя сам это отрицал. Ибо он был скромен, но периодически давая волю своей пафосности и эпатажности, рассказывал ей, что все люди вокруг - ничтожества по сравнению с ним, и что как бы они все не умерли от зависти от того, что он такой расчудесный, распрекрасный, талантливый да и вообще красавец...
Он был чертовски красив. Дьявольски обаятелен и ужасен.

Крик прекратился так же внезапно как и начался. Она приподнялась на локтях в своей постели...

Она приподнялась на локтях в своей постели, чтобы поцеловать Его в носик. А он же страстно впился в её губы. Ах, как они чудесно играли в постели. Каждая ночь была премьерой какого-то нового произведения. Без написанного сценария, без либретто, без режисёров-постановщиков, с одной лишь декорацией - роскошной кроватью, минимум одежды, которая исчезала ещё до того, как успевал начаться первый акт и пока ещё не успел открыться занавес... Но даже простая ебля для них была возвышенным исскуством. А ещё это был не просто секс. Это было Занятие Любовью. Зрителями были они сами. И актёрами были тоже они. Они менялись ролями, менялись местами, заимствовали настроения и темпераменты друг у друга... И дарили друг другу себя. До последнего вздоха, до последней мысли они были одним целым, они растворялись друг в друге...

...давно ничего не видящими, опухшими от слёз глазами она осмотрела свою полупустую комнату. Когда она начала осознавать, что солнце начало гаснуть она в ярости ломала мебель, потрошила мягкие игрушки, била стёкла - и окровавленными руками выбрасывала в окно всё, что попадалось под руку... Утренний ветер, извиваясь, пронырнул сквозь остатки оконных стёкол в комнату, подбросил изорванные занавески, пробежал по полу, сметая пепел и окурки под дверь, выскочил в коридор и исчез. Сон на свежем, ледяном, весеннем ночном воздухе без одеяла, под ошмётками простыни не в лучшую сторону сказывался на её здоровье... После этого крика она уже больше никогда не смогла заговорить. То ли от хронической простуженности горла, то ли от постоянного курения, то ли просто от горя - голосовые связки треснули, словно тонкий лёд, и разорвались... Голос потух...

Первая встреча. Он подумал "Ха, очередная дура с форума". Она подумала "Ха, очередной лох для развода". Через полчаса они влюбились.

Дрожащей рукой, омертвевшей кистью с выбитыми костяшками она провела ею по полу, по которому за пальцами протянулись дорожки из вытертой пыли.

Он провёл пальцем по её виску: "Так значит вы и есть одна сплошная эрогенная зона?" "Может быть так оно и есть, но нужно усметь пользоваться" съехидниала она и нервно отбросила его руку от себя "Дада, Это вам не кнопки на пульте клацать". "да, это клацать кое-что другое, кое-чем другим" согласился он. "И не клацать совсем" - ни секунды не мешкая снова втулила она. Он отошёл на шаг, отклонив торс чуть назад и подставив кулак под подбородок выдохнул: "Ах, как вы сексуально-образованны, мать моя женщина..." "Я с красным дипломом кончила детский сад для сексуально-озабоченных детей".

Холодный пол вцепился в её обескровленные ступни и начал покалывать холодком. Без сил она прошла сквозь коридор в комнату напротив, в которой не было ничего, кроме стола, пары стульев, огромного окна... а когда-то здесь был ещё торшер и кресло. Торшер с двумя плафонами, обтянутыми жёлтой материей. По вечерам, когда лампочки в них зажигались - комната наполнялась приятным, уютным, тёплым, мягким жёлтым приглушённым светом... И кресло, в которое они окунались вдвоём, укрывшись тёплым пледом и читали друг другу вслух...

Сочиняя свои рассказы - он всегда с напряжённым видом стучал пальцами по печатной машинке, с размаху, с остервенением. Он не признавал компьютера, когда писал свои шедевры. Он выбрасывал килограммы макулатуры не из-за того, что он промазывал и набирал не те буквы, оставляя на девственно чистых листах неуклюжие ошибки - нет. Он писал до тех пор, пока каждое предложение не станет отдельным произведением. Эссе, романом или эпопеей. Стук продолжался не более чем по три минуты с каждым подходом - после этого он задумчиво закуривал, откинувшись на спинку стула, забрасывал ноги на стол, размышляя о том, какое бы имя придумать своей новой героине. Анна... Мария... Он никогда не называл героиней Её именем. А она ревновала. И злилась на него за это. А он любил, когда она злилась. Это приятно щикотало его самолюбие и дьявольское начало. Да он был человеком, который только днём приходил в сей мир - ночевал он, наверняка, в Преисподней, да и был по видимому лучшим другом Мефистофеля, если не родным его братом.
Она резко открывала дверь в паузах между печатными залпами, в два прыжка оказывалась за его спиной, обвивала его раскачивавшуюся на стуле фигуру и радостно вопила на ухо "Тук-тук! Служба доставки! Я вас ещё не сильно достала?" На что он снисходительно улыбался, отпускал то ли комплимент, то ли грубость, то ли просто садил рядышком на стул и ложил ей на плечо голову. Она гладила его по волосам, а он боялся шевельнуться, чтобы не спугнуть её руку. Он часто боялся одной вещи. Даже ночами он бывало резко просыпался, подскочив на кровати и обнаружив Её рядом с собой улыбался, крепко обнимал её и успокоившись засыпал. Он постоянно боялся того, что в один прекрасный миг - она просто исчезнет. А она всё не исчезала. Но он всё равно этого боялся.
Вокруг кресла небольшими кучками были разбросаны книги. Почти все открытые, без единой закладки, но с тысячей загнутых уголков... Достоевский, Булгаков, Кинг, Стаут, Кафка, Камю, Чехов, Миллер, Ильф и Петров, Маркс и Энгельс, Маяковский, Брюсов, Цветаева...

Она подняла с пола измятую бумажку и поняла, что это то самое письмо, распечатанное, котрое она когда-то отправила ему по электронной почте, когда он находился в соседней комнате... Она считала это страшно романтичным... Да и ему нравилось... Письмо теперь в миг превратилось в комок и исчезло где-то за окном и наверное приземлилось на асфальт примерно там же, где и все излюбленные книги...

Почти каждый раз когда он говорил что любит её - он плакал. Особенно первые пару месяцев. Такое случалось с ним даже в постели. Бывало он лежит сверху, говорит какие-то невероятно милые вещи, но тут замирает, напрягается весь, опирается на руки и отжавшись до отказа, на выдохе чуть ли не кричит "Я люблю тебя!!!" и тут же из его глаз солёными горячими струями начинают литься слёзы. Его почти чёрные глаза, обычно насыщенные, как глянцевая фотография, становились мутными, контуры зрачков размывались на фоне белых глазных яблок... Он становился таким... Безжизненным... Как тот крик. Её последний крик.
А у вас в постели когда нибудь плакал мужчина?
Он был чертовски ревнив. Она ревновала его в 10 раз больше, но показывала это крайне редко. А для того чтоб хоть как-то разнообразить радужную картину своих взаимоотношений они ссорились. Специально. Но понарошку. Причём они никогда не обсуждали свои ссоры и не договаривались о том, будет ли это в серъёз или нет. Они просто срывали друг на друге своё плохое настроение. Дрались. Переругивались. Потом ложились рядышком в кровать, свивались в один комочек и крепко засыпали. Или занимались ещё чем-то... Т.к. такие ссоры есть ничем иным как мощнейшим стимулятором. Попробуйте и вы.

На столе, где раньше стояла его печатная машинка, которую он периодически таскал по всей квартире, теперь ничего не было, кроме пыли и глубоких царапин, оставленных ножом для харакири, некогда подаренному ему на день рождения друзьями. Стол был изрезан всякими глупостями, матами, цитатами и номерами телефонов...

О пошлости. Они оба были жудкими пошляками. Но не друг для друга. Они настолько долго были одиноки, что когда познакомились - они уже ничему не удивлялись, ибо они как пазлы - безукоризненно подходили друг другу.

Когда начал рушиться мир - она металась от одной тени к другой. Целуя других она искала именно те губы, контур которых она могла нарисовать с закрытыми глазами, вкус которых она могла описать сотней различных оттенков, шероховатость которых она узнала бы даже если бы была отчаянно не в себе. Поцелуй. Тот поцелуй, который возвращал её к жизни. Руки. Длинные, с ярко выраженными сухожильями и пульсирующими венами, руки. Тонкие, цепкие пальцы. Чуть отрощенные ногти на одной руке. Ладони. Ладони которые становились полем боя их взглядов. Они глядели друг другу в ладони, как в зеркало. Она искала такой же живот. Такой же округленький пузик, как бывал у него, когда он натрескивался в обед настолько, что только и мог лежать на спине и громко стонать от того, насколько же он наелся... Ноги - чуть изогнутые во внешнюю сторону. Волосатые. Как и у многих мужчин. Но они для неё были божественны. Точнее, как бы это поточнее выразить, его ноги были совершенны, а не божественны. Ведь Боги тоже не идеальны?
Она искала... но так и не нашла такого же. Да наверное дело было даже не во внешности. Все они были пустышки. Кто-то писал стихи, кто-то прозу, кто-то музыку... Но это всё было на уровне нытика Коэльо и группы Корни. Ей нужна была глубина. И она бросилась вниз головой, с моста. В реку. И выжила.

А он был просто Мастером. Мастером из Преисподней, который не перед чем не останавливался, для того чтобы добыть себе Музу. Для него главное был писать свои пошлые рассказы... или может что-то ещё? За полгода он выпил из неё всё своё вдохновление, а она состарилась лет на 20... И её он убил в тот момент, когда первый раз подумал о том, что пора найти новую музу. Она не была такой же прекрасной как Маргарита. Она была разная, но всё-таки заслуживала уважения и малейшего сострадания...